Леонид ЗАСЛАВСКИЙ,
политический обозреватель газеты "Юг",
председатель Независимого профсоюза журналистов (Одесса)

Политический обозреватель «Юга» обычно публикует комментарии на первой странице газеты. Но сегодня мы выходим «вместо четверга». И «вместо комментария» наш автор дарит читательницам сугубо женский и абсолютно международный рассказ. Одновременно он хочет напомнить, что ВЦСПС означает Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов, а словом «закадрить» старшее поколение обозначало современное «снять». («ЮГ», 2001, 7 марта).

Таня уверена, что я поломал ей жизнь. Не опровергаю, хотя беды Тани Беленькой мистическим образом определяла другая сила. А именно: профсоюзы. Начнем с того, что нас с Таней свел ВЦСПС, который для неясной цели организовал массовое общение с братьями из страны Суоми. Финские профсоюзники чему-то учились в Москве, а культурный уровень на обратном пути повышали в Ленинграде. С нашей помощью.

Мы с Таней, водителем автобуса и групповодом-гэбешником получали их полусонными на Московском вокзале и сразу приобщали к цивилизации в гастрономе на Петроградской. В вино-водочном отделе финны закупали по четыре «Московской» на брата, две прятали в баулы, одну переливали в посуду от минералки, а одну – в плоскую бутылочку с оригинальной пробкой. Пробка была с пластмассовой соломинкой (внутрь) и тонкой резиновой трубкой (наружу). Бутылка помещалась в карман, а трубочка в рот. К восприятию русской культуры финские товарищи готовились загодя.

С перерывом на завтрак и на обед я рассказывал профсоюзникам про Расстрелли и Росси. Таня переводила на финский и шведский, а гэбешник следил, чтобы зарубежные гости не увидели лишнего. К концу дня наши подопечные не могли увидеть даже соседа. Поскольку плоская бутылочка наполнялась и опустошалась как минимум еще раз. Вечером наступал ответственный момент в повышении культуры – выгрузка из автобуса и помещение гостей в номера гостиницы «Дружба». После чего я провожал Таню через весь город домой.

Провожания привели к тому, что жизнь Танина оказалась поломанной, а сознание искривленным. Она перестала верить, что лучшим поэтом является Маяковский, а лучшим художником Левитан. Она узнала много новых имен, названий и исторических фактов. В результате ей опротивела не только коммуналка у Нарвских ворот, но и страна, где находится коммуналка.

И если я (по молодости) надеялся что-то в этой стране изменить, то Таня приняла оптимальное по-женски решение – рвануть из СССР, выйдя замуж за иностранца. Миллионера.

Среди финских профсоюзников миллионеров, естественно, не было. Но в конторе, где мы получали аванс, Таню закадрил деятель рабочего движения Уругвая. И стал провожать домой от гостиницы «Дружба». О чем рассказывал уругваец, я не в курсе, но он казался натуральным богачом, близким к Таниным стандартам. К тому же врачом. К тому же красавцем. После венчания в костеле свадьба продолжалась на восемнадцатом этаже гостиницы «Советская». Там меня едва оттащили от цельного осетра. Я кричал «горько!» и объяснял рыбе, что профсоюзы есть школа уругвайского коммунизма. А Тане грозил пальцем, рыдая от безответной любви.

Спустя месяц молодожены улетели в Италию, оттуда на корабле поплыли в родные Америки. В первый день плавания Таня обнаружила, что муж не богатый, а очень богатый человек (люкс с отдельной обслугой) и, по советским понятиям, ревнив как черт. Без него нельзя было выйти за пределы люкса.

За время плавания Тане удалось вырваться на свободу только на десять минут, из которых пять ушло на заказ и употребление водки в баре, а пять – осталось для разговора с незнакомым мужчиной. Тот успел сообщить, что является богатым адвокатом и сунул визитку с адресом и телефоном в Нью-Йорке.

Жизнь в Уругвае обернулась для общительной Тани кошмаром. В поместье мужа было все, а чего не было заказывали по телефону – и оно было. Но до ближайшего городка, где располагалась мужнина клиника, четыре часа автомобильной езды, а там женщину без сопровождения даже в кино не пустят.

Но у Тани были духовные запросы. А муж лечил людей и руководил рабочим движением, по нескольку дней не появляясь дома. Кончилось тем, что Таня по телефону заказала билет и улетела из Монтевидео в Нью-Йорк, прихватив немного, совсем немного денег.

В «городе желтого дьявола» кроме статуи Свободы знакомых не было никого. И только на третий день удалось дозвониться до «богатого адвоката». У того, кроме скромного богатства, была семья, но адвокат помог Тане. Он снял ей квартиру в Бруклине, и он помог отбиться от мужа (тот нашел и хотел судом вернуть жену в Уругвай). Адвокат даже высудил у защитника уругвайских рабочих небольшую сумму на ежегодное содержание Тани.

Единственное, чего не удалось добиться, - развода. У католиков он недоступен простым смертным. Через знакомых адвокат нашел Тане приличную и непыльную работу в аэропорту Ла Гуардиа. Два раза в неделю Таня обязана была встречать у трапа самолета скандинавов, провожать их до таможни и помогать в общении с чиновниками. Это позволяло оплачивать квартиру и хватало на среднеобеспеченную (по ньюйоркским меркам) жизнь.

В первый день работы в аэропорту к Тане подошел упитанный дядя и предложил вступить в профсоюз работников наземных служб. Он назвал сумму годового взноса, после чего Таня обложила профсоюзника матюками. Она была неправа: тот хорошо знал русский.

К этому дядьке пришлось идти на прием после прискорбного эпизода – по дороге на работу Таня попала в пробку и опоздала на сорок минут. Скандинавов встретил другой человек, а у опоздавшей Тани был выбор – уволиться сразу или оплатить штраф. Около десяти тысяч долларов. Обычно в таких случаях штраф погашал профсоюз. Или давал ссуду на погашение.

Дядька ответил Тане вежливо, но суть ответа была ясна – ее вышибли со службы без разговоров. С уругвайским гражданством это означало, что работы не будет вообще. Разве что посудомойкой в баре.

После трех месяцев посудомойной службы Таня стала ездить в советское посольство, где изображала жертву империализма, какой, собственно, и была. Она клялась и каялась, разоблачалась и разоблачала других. В числе других, кажется, был и я. Потому что синхронно с ее американскими покаяниями меня лишили допуска на режимный завод. Там проводил я социологические обследования, приходя на работу два раза в месяц за общей суммой в сто пятьдесят рублей.

Таня появилась у меня дома в суперджинсах и с полароидом (он был тогда редкостью). Она ругала примитивных американцев и гордилась краснокожей паспортиной. Когда я напомнил, что Маяковский не является лучшим поэтом, Таня обиделась. Мы попробовали поцеловаться и сгладить обиды, но не получилось – профсоюзное прошлое тяжко висело над нами, а до конца «застоя» оставалось пятнадцать лет.

(Рассказ печатается с сокращениями)